Куда шел бесконечными коридорами – не вспомню. Блеснуло на полу зеркальце солнечным зайчиком. Вонзилось в сознание лучиком– иголкой. А из головы кольнуло под сердце грустью и тоской старинной утраты. Я поднял его, осмотрел себя и вспомнил, что совсем голому ходить – неуютно и неправильно. А еще увидел длинный вспухший шов через весь живот. Вскрытие что ли? А почему не до грудины – лень им было? А чего зеленкой не намазали? Или не надо? Интересно, а назад требуху всю сложили или как попало запихали? А вскрытому можно самому ходить или надо на каталке ездить?

Вспомнил тогда: ночь, улица, огни, крики, резкая боль, лица врачей в маске, шум аппаратуры, переходящие в неразборчивый шепот слова, ласковая и ждущая темнота. Шов выглядел страшно, но надежно. Мысль о том, что он может лопнуть и мне придется собирать свои кишки с засыпанного битым стеклом пола сделала свое гнусное дело – замутило. Упал на стену, отдышался. Ощупал живот. Шов против чаяний не разошелся, кишки находились на своем законном месте. Вновь нестерпимо захотелось пить. И мысли про одежду чередовались с намерениями разобраться с происходящим – а куда все подевались? А еще хорошо бы выбраться из больнички, раз уж не судьба проснуться дома в теплой постельке, испить чашечку кофию и пойти на службу.

Дальше не пошел – по стеклу топать босиком – занятие для йога. Вернулся в сортир, шлепая кровью. Отодвинул статую доктора в сторонку. Зажав нос, снова напился впрок. Освежился. Вроде полегчало. Выколупал под струей воды стекляшки из копыт. Боль похоже растворилась в общем фоне хренового самочувствия. Досада жгла грудь. Да сильно.

Пока суть, да дело, доктор прищуренный намылился сбежать с моей распашонкой в руках. Я догнал странного бродягу и обшарил карманы его халата. Помучался, изощряясь на тему справедливой компенсации. Карманник из меня хреновый, но все же выудил– таки блокнотик, сотовый телефон и пачку курева. Внутри душистой ажно до дрожи коробчонки перекатывалась потертая зажигалка и три мятых сигареты.